Уязвимость в заключениях СПЭ

Уважаемая Марселла Артуровна, прям не хочется делать разбор вашего текста и про деменцию легкой степени, которая кстати сделкоспособная, и про игру слов деменция делирий))) слова конечно похожий, но какой смысл их соотносить между собой?))) «Транзиторные состояния»))) — вы о психических расстройствах или… психоз через кратковременное время инвольтировался в ремиссию))) очень интересно, мож это про аффект, но это тоже не психоз…

Уважаемая Марселла Артуровна, спасибо за развернутый ответ. Это конкретное дело для меня уже завершено, но подобные дела время от времени возникают в практике, поэтому вопрос совсем не академический.
↓ Читать полностью ↓

Согласен, что это одна из самых сложных и эмоционально тяжелых категорий дел. И здесь, на мой взгляд, возникают сразу две проблемы. Суд зачастую воспринимает заключение КСППЭ довольно поверхностно: «способен правильно воспринимать обстоятельства», «не склонен к патологическому фантазированию» и дальше от этого почти автоматически переходит к выводу о достоверности показаний. Но и далеко не каждый адвокат готов действительно разбирать такую экспертизу по методике, исходным данным и условиям проведения. Работа трудоемкая, а результат заранее никто не гарантирует.

По поводу индукции и наводящих вопросов у меня как раз есть практическое сомнение. При работе с несовершеннолетним грань между уточняющим и наводящим вопросом очень тонкая. Ребенок крайне редко сам последовательно рассказывает все юридически значимое от начала до конца. Впрочем, взрослые потерпевшие тоже обычно этого не делают. Следователь неизбежно задает вопросы, уточняет, возвращает к отдельным обстоятельствам. А следователь все-таки не психолог, как и суд не психотерапевт.

Отдельная проблема в том, что видеозапись сама по себе мало что решает, если она появляется не при самом первом контакте с ребенком. Ко второму или третьему допросу фабула уже неоднократно проговорена. Ребенок знает, о чем его будут спрашивать, какие слова используются, в какой последовательности нужно рассказывать. На экспертизу он тоже приходит уже после нескольких воспроизведений этой истории. В результате показания действительно могут выглядеть очень последовательными и уверенными. Но возникает другой вопрос: мы наблюдаем сохранность первоначального воспоминания или уже хорошо закрепленный нарратив?

С ЗПР я бы тоже был осторожнее. При выраженных нарушениях действительно могут возникать серьезные проблемы с разграничением реального, воображаемого, увиденного или услышанного. Но ближе к условной норме границы достаточно размыты. При этом внушаемость, зависимость от значимых взрослых, стремление соответствовать их ожиданиям могут существовать вообще без какого-либо диагноза.

А вот «лживость, зафиксированная школьным психологом», в моей практике выглядит почти лабораторным случаем. Школьный психолог обычно выполняет довольно формальную функцию, и чтобы в документах появилась именно такая характеристика, поведение ребенка должно быть уже весьма выраженным. В обычном семейном конфликте все значительно тоньше. Использование ребенка одной стороной семейного конфликта «на своей стороне» встречается куда чаще, причем взрослый иногда сам не понимает, насколько влияет на ребенка.

Особенно заинтересовал Ваш тезис о присутствии матери как о наиболее серьезной точке уязвимости экспертизы. Понятно, что бывают и совсем иные дела, когда мать сама вовлечена во вменяемые события или ее интересы настолько пересекаются с предметом расследования, что участие в качестве законного представителя становится проблемным. Такие дела мне тоже встречались, но это все-таки исключение. Тогда ее, естественно, не будет рядом с ребенком при обычном допросе или КСППЭ, хотя совместное участие возможно в отдельных следственных действиях, например при очной ставке.

В обычной же ситуации все наоборот. Мать является законным представителем и присутствует практически везде. В моем деле она присутствовала и при допросе у следователя, и непосредственно в кабинете экспертов при проведении КСППЭ.

Причем речь шла уже о подростке и об обстоятельствах интимного характера. У матери при этом были существенно более жесткие, традиционные представления о допустимости таких отношений. И здесь для влияния ведь совершенно не обязательно заранее инструктировать дочь или подсказывать ей конкретный ответ. Достаточно того, что подросток понимает, какой ответ мать воспримет спокойно, а какой повлечет осуждение и очень неприятные объяснения.

Сами эксперты присутствие матери фактором возможного влияния на содержание ответов не считали. Они поясняли, что методикой предусмотрены меры, позволяющие такое влияние исключить или минимизировать.

Именно здесь у меня и осталось основное сомнение. Какими именно методическими приемами можно надежно исключить влияние значимого взрослого, который физически находится рядом при обсуждении интимных обстоятельств? Подросток может не смотреть на мать, мать может молчать, не вмешиваться и ничего не подсказывать. Но само знание о ее присутствии, ожидание последующей реакции, страх осуждения или необходимость сохранить приемлемый для семьи образ себя уже способны влиять на формулировки и акценты ответа.

Поэтому для меня вопрос даже не в том, допустимо ли присутствие матери формально. Вопрос другой: чем именно подтверждается вывод эксперта, что в конкретном исследовании ее присутствие действительно не повлияло на содержание ответов?

Уважаемая Марселла Артуровна, Да-Но — это отрицательная конструкция))) а ключевое конечно, — специалист. Каждый находит своего клиента)))